Эдгар Аллан По
поэма
«Ворон»

Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
      Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
      Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
                  Гость стучится в дверь ко мне».

Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья…
      И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
      На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней —
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, —
                  О светиле прежних дней.

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
      Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
      «Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —
                  Гость стучится в дверь ко мне».

Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
      Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
      Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
Я не слышал…» Тут раскрыл я дверь жилища моего:
                  Тьма — и больше ничего.

Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
      Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
      Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, —
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —
                  Эхо – больше ничего.

Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, —
      Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
      Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это — ветер, — усмирю я трепет сердца моего, —
                  Ветер – больше ничего».

Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
      Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
      И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
                  Он взлетел — и сел над ней.

От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
      Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, —
      Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
                  Молвил Ворон: «Никогда».

Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
      Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
      Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда —
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
                  Ворон с кличкой: «Никогда».

И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
      Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, —
      Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
                  Ворон молвил: «Никогда».

Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
      «Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
      Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
                  Вновь не вспыхнет никогда».

Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
      Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
      Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
                  Страшным криком: «Никогда»».

Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
      Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
      Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
                  Не прильнет уж никогда.

Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, —
      То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
      Это Бог послал забвенье о Леноре навсегда, —
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
                  Каркнул Ворон: «Никогда».

И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
      Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, —
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
      В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
                  Каркнул Ворон: «Никогда».

«Ты пророк, — вскричал я, — вещий! Птица ты — иль дух зловещий,
      Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, —
Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
      Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
                  Каркнул Ворон: «Никогда».

И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
      Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
      Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
                  Каркнул Ворон: «Никогда».

И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
      С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
      Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
                  Не восстанет — никогда!


Перевод - К. Д. Бальмонта

 
Тексты произведений, фотографии, автографы и дополнительная информация к стихам
для нашего «Сборника», предоставлены литературным порталом «Стихи 19-20 веков»